alkor_alkor

...Вечер, когда возбуждённые немцы подошли к нашему зданию в Дрездене, я помню очень хорошо. Это было в декабре 1989 года. Ближе к ночи. Перед этим толпа только-только разгромила окружное управление МГБ и забрала оттуда оружие, которое оказалось неизвестно в чьих руках. Ничего хорошего это не сулило.

В толпе могли оказаться провокаторы или пьяные. В ту ночь именно я был старшим на нашем объекте, так как около девяти часов вечера начальник уехал за город, и мы его не смогли найти. В Дрездене стоял штаб советской танковой армии. Я позвонил командующему и рассказал о событиях, которые развивались вокруг здания, добавив, что если мы что-нибудь не предпримем, то может случиться непоправимое. Тогда же я попросил прислать солдат для охраны, чтобы не доводить дело до прямых столкновений. И вдруг получил неожиданный ответ:

-- Этого сделать не можем, потому что нет команды из Москвы. Сейчас все выясню и позвоню,-- заключил командующий. 

Через некоторое время, так и не дождавшись от него ответа, я позвонил командующему еще раз:

-- Ну, как?

И получаю совершенно ошеломляющий ответ: 

-- Москву запросил, но Москва молчит.

А дело шло уже к ночи.

-- И что делать будем?-- спрашиваю.

-- Пока ничем помочь не могу,-- отвечает командующий. 

И здесь я со всей отчетливостью осознал, что мы брошены и никто не принимает решения.

Объект охраняла небольшая группа пограничников, которых я поднял по тревоге. Они, как и положено в таком случае, разобрали оружие, гранаты, боеприпасы, открыли окна и выставили в них стволы автоматов.

А я вышел к забору разговаривать с толпой. Если честно, то в тот момент это был для меня очень серьёзный выбор. С одной стороны, можно было, забаррикадировавшись, заняв круговую оборону и, не вступая ни в какие переговоры, действовать по соответствующей инструкции. Да, определённо были бы жертвы со стороны нападавших, но формально, по закону, мы были бы абсолютно правы, так как следовали строго тем официальным установкам, которые предполагались на случай штурма здания. Но дело в том, что переговоры с агрессивной толпой не были прописаны ни в одной нашей инструкции. И подобная инициатива, если бы дело приняло печальный оборот, была бы жестоко наказана вышестоящим начальством. Под суд, наверное, не отдали бы, но со службы определённо выгнали бы с позором и без всякой пенсии. В принципе, со мной могли бы расправиться как угодно. Поэтому, выходя к людям на улице, я прекрасно понимал, что рискую не только карьерой, но и будущим своей семьи. Но я посчитал, что сохранить жизни тех, чьи дела лежали у меня на столе, и других, кто определённо собирался штурмовать здание,-- это дороже любой карьеры. В тот момент я твёрдо для себя решил, что карьерой надо пожертвовать. Никакая карьера не стоит даже одной человеческой жизни.

...Когда я подошел к толпе, меня начали спрашивать, кто я и что это за здание.

-- Советский военный объект,-- ответил я.

-- Почему у вас машины с немецкими номерами?

-- По соответствующему договору.

-- А вы кто такой?

-- Переводчик.

-- Переводчики так хорошо по-немецки не говорят.

-- Я еще раз вам повторяю, что у нас соответствующий межгосударственный договор, и я вас прошу вести себя прилично, не переходить границ. У нас есть определённые правила поведения и еще раз повторяю -- это не имеет ничего общего ни с МГБ, ни с армией ГДР. Это советский военный объект, который является экстерриториальным.

А потом мы с вооружённым солдатом, которому я тихо отдал приказ демонстративно перезарядить автомат, повернулись и медленно пошли в здание. Но люди не расходились ещё достаточно долго. Впрочем, попытку штурмовать здание они тоже оставили. И это было самым главным в тот момент.

...Мы всё уничтожили -- все наши связи, контакты, все наши агентурные сети. Я лично сжёг огромное количество материалов. Мы жгли столько, что печка лопнула. Жгли днем и ночью. Всё наиболее ценное было вывезено в Москву. Но оперативного значения и интереса это уже не представляло -- все контакты прерваны, работа с источниками информации прекращена по соображениям безопасности, материалы уничтожены или сданы в архив. Аминь!